«Вильям Шекспир» Виктора Гюго

Известный советский драматург и киносценарист Александр Константинович Гладков (1912—1976)
был также и талантливым мемуаристом, написавшим воспоминания о Мейерхольде, Пастернаке и других своих современниках. Кроме того, он почти полвека вёл дневник, ставший — по широте охвата событий — настоящей летописью эпохи.

С Пастернаком Гладков близко познакомился и подружился в эвакуации, в Чистополе.  Зимой 41-42 гг. Б.Л. работал там над переводом «Ромео и Джульетты» и потому читал разные книги о великом англичанине и его времени. «Чистопольский старик Шекспир» — так в шутку называл себя Борис Леонидович в письмах из Чистополя к друзьям.

Среди имевшейся у него литературы был и трактат Виктора Гюго «Вильям Шекспир» 1864 года, когда в мире широко отмечaли трехсотлетие со дня рождения Шекспирa. К этой дате сын французского писaтеля Фрaнсуa Гюго зaкончил свой многолетний труд по переводу шекспировского собрaния сочинений, введением к которому должен был послужить текст Виктора Гюго (позднее его опубликовaли отдельной книгой).

В предисловии автор отметил, что его размышления прaвильнее было бы нaзвaть «По поводу Шекспирa», поскольку они направлены не столько на него сaмого, сколько на связанные с его творчеством рaзличные вопросы эстетики.  «Человек-океан» — назвал Шекспира Гюго. И ещё его слова: «Главная задача — прийти к пониманию Шекспира. Вся эта эрудиция имеет одну цель — добраться до поэта». 

Пастернак с огромным интересом читал книгу Гюго и делился своими впечатлениями с Гладковым. Вот фрагмент из дневниковой записи Гладкова от 24 января 1942 года:

<…> Б.Л. сидит за столом, накинув на плечи пальто, — у него дома холодно. Я извиняюсь, что помешал работать, но он говорит, что сидел и читал и рад, что я зашёл…

    — Вы не читаете по-французски?.. Ах, да, я вас уже спрашивал… Я хотел поделиться с вами наслаждением, которое я получаю от чтения книги Гюго о Шекспире. Я читаю её понемногу. Она возбуждает столько мыслей, что большими порциями читать её просто невозможно. Это сокровищница мыслей, и не только о Шекспире, но и об искусстве вообще. Читая её, чувствуешь себя мальчиком… Не могу удержаться, чтобы не показать вам кое-что… (Он читает, тут же, сразу переводя текст.) «Дать каждой вещи столько пространства, сколько ей нужно, ни больше ни меньше — вот что такое простота в искусстве. Простота — это справедливость. Таков закон истинного вкуса. Каждая вещь должна быть поставлена на своё место и выражена своим словом. При том единственном условии, что будет существовать некое скрытое равновесие и сохраняется некая таинственная пропорция, самая величайшая сложность, будь то в стиле или в композиции, может быть простотой…»

Б.Л. останавливается и с торжеством глядит на меня, как бы предлагая разделить своё восхищение. Я хочу что-то сказать, но он меня прерывает:

     — Нет, подождите, это ещё не всё. Вот, слушайте… «Простота поэзии подобна ветвистому дубу. Разве дуб производит на вас впечатление чего-то византийского или утончённого? Его бесчисленные антитезы: гигантский ствол и крошечные листья, твёрдая кора и бархатистый мох, свет, выпиваемый им, и отбрасываемая им тень, ветви, венчающие героев, и плоды, питающие свиней, — неужели это всё признаки надуманности, манерности и плохого вкуса? Не слишком ли дуб остроумен? Быть может, он смешной жеманник? Страдает гонором и важностью? Или принадлежит к упадочной школе? Неужели же простотой имеет право называться только кочан капусты?..»

Остановившись и передохнув, Б.Л. продолжает: «У Шекспира нет сдержанности, нет умеренности, нет границ, нет умолчаний. Что же у него есть? У него есть всё. У него отсутствует только отсутствие. Он ничего не бережёт про запас. Он не постится. Он не знает преград, как буйная поросль, как набухшие семена, как утренний рассвет, как пламя. Если вам холодно, вы можете погреть руки у этого пожара. Он отдаётся, он раздаёт себя, он щедро наделяет собой и всё-таки не исчерпывается. Он просто не может быть опустошённым. В нём есть всё и нет одного — дна. Он наполняет себя и растрачивает, он разбрасывает себя пригоршнями и лопатами и опять начинает сначала. Это какая-то дырявая корзина духа из волшебной сказки…» «В глубине его смятения — спокойствие, потому что его смятение — это человечность…»

    — Вы знаете, с тех пор, как я работаю над переводами Шекспира, мне хочется написать что-то о нём. Нет, вернее, хотелось, пока я не прочёл эту книгу Гюго. Теперь я просто не смею. <…>

* * *

{Цит по: Александр Гладков. Поздние вечера. М.: Сов.пис., 1986, с.111-112.}

(ГладковПортрет https://encrypted-tbn2.gstatic.com/images?q=tbn:ANd9GcTDNZyMcPBQY6GnM4ZaLLsds1iBZV3cadSwPkAsjVptvJas9LnH )

Оставить комментарий.